Эта неожиданная щедрость и обескуражила и обеспокоила Грегорио.

– Вы так добры, сеньор! Но как же я тогда расплачусь с вами?

– Очень просто. Деньгами!

– День… га… ми… – забормотал старик. – Но у меня нет ни одного пиастра!

– Ты плохо слушаешь меня! – В голосе бандита появились угрожающие нотки.

– Да я разорен, разорен!

– Итак, сто пиастров за баранов…

– Но ведь ваш зверь зарезал почти всех!

– Именно поэтому ты и должен мне за них заплатить.

– Боже мой! Сто пиастров! Клянусь спасением души, у меня нет таких денег!

Марко, поигрывавший все это время кинжалом, с молниеносной быстротой подскочил к старику, крепко схватил его ухо большим и указательным пальцами и наотмашь отсек одним ударом.

Тот взвыл. Кровь хлынула ручьем. Жоаннес и Никея бросились к Грегорио.

Марко спокойно швырнул отрезанное ухо на стол и пригвоздил его кинжалом.

– Вот что я обычно имею в виду, когда говорю «давай сюда свое ухо»! Надеюсь, это ухо будет теперь слушать меня более внимательно.

– Сжальтесь над моим отцом, сеньор Марко! – рыдая умоляла Никея.

– Негодяй! – проревел Жоаннес.

Оставаясь внешне невозмутимым, албанец пронзительно свистнул.

Повинуясь привычному сигналу, леопард впрыгнул через окно в дом и с яростным рычанием улегся у ног хозяина.

Марко нехорошо улыбнулся.

– Еще больше, чем баранину, мой Хадж любит мясо православных христиан. У него острые клыки, и он скор на расправу. А громкие крики и резкие движения сильно действуют ему на нервы. Так что в ваших же интересах вести себя спокойно, иначе я не ручаюсь за последствия.

Старик перестал стонать. Дочь обтирала струящуюся из раны кровь, а зять поддерживал и ободрял его.

Не обращая на них никакого внимания, Марко продолжал свои подсчеты:

– Итак, сто пиастров за баранов, сто пиастров за вино, сто пиастров за зерно.